Париж

Вернувшись из Руана, я долго смотрел в сторону вокзала Сен-Лазар. Смотрел, как смотрят в прощёное прошлое, с лёгким сокрушением за то скупое время, которое бездумно отпустил средневековой столице Нормандии. Время… с возрастом оно утекает иначе. Оно не уходит, а густеет. Каждое созерцание становится медленнее, глубже и важнее. Орбиты интересов смещаются вглубь, а классическая книга в парке на лавочке и термос с подвяленным Лапсангом – триумф мгновения, который может длиться вечно! В Руане я был по-настоящему счастлив тогда, остаюсь и сейчас.

И, вернувшись в Париж, я шагал по солнечному, почти абсурдно прекрасному городу и улыбался как дебил. Обычно я так улыбаюсь в не особенно солнечной Москве, когда она снисходит до жителей, даря им золотой свет в свои ясные утренники. Я улыбался, шёл по улицам, вдыхал взгляды, перекатывал по кругу руанские ощущения и радовался, что у меня есть время. Именно время — моё главное богатство. Возможность поехать туда, где ничто не заслоняет горизонта, где тени зданий не давят, а играют музыку, как старый одесский гитарист на Привозе.

Малоэтажный город, невысокий Париж. Мансарды, ветви каштанов, похожие на багеты, прохожие с философской худобой, и солнце. Им было залито всё, в особенности Люксембургский сад, куда я захожу каждый свой приезд в город почтенного вина и свободной любви. Я сидел на лавке и слушал стихи какого-то местного сумасшедшего, взобравшегося на ящик, жевал лосось из пачки, закусывая его хрустящими хлебцами. В здоровом питании и отсутствии алкоголя в этот период моей жизни, я одним ухом слышал одобрительный шёпот каждого своего органа — а другим — издевательский смех и разочарование в шёпоте моих литературных идолов. Бодлер вообще перестал в какой-то момент приходить во снах, всё подбивая Пруста сделать то же самое. Но я настойчиво продолжал вести трезвый образ жизни, боясь помереть раньше отпущенного.

Ещё, а в Париже я отдал несколько дней торговле, смешав её с земными потребительскими привычками. Сначала уговаривая себя, что всё это ради изучения товаров, торговых знаний и профессионального допитывания лавки, но потом всё скатилось в обычное потребление, и я превратился в советского туриста, выпущенного из Союза в Чехословакию.

Сначала я опустошил все полки в Люлюлемон, Косе и Массимо Дутти, затем, выдохнув, прополол Пьяную Лору, затем перетряхнул Гоярд и по часовой стрелке обошёл все парижские Эрмесы, забрав все сорок пятые Бонсинги и колёсный чемодан, оставив силы на два дьюти-фри, которые мне ещё предстояло изучить. Затем я открыл для себя Aesop — умопомрачительную органическую косметику, похожую на поэзию в банках. Ощупал все новинки Dyson, изучил витрины Форе ле Паж, Картье и закончил в чайной лавке Кузьмичёва, где скупил двадцать шесть банок разного чая и парочку потрясающих чайных термосов Квеч.

Кроме низменного я, конечно, гулял. Гулял так, как будто улицы Парижа были страницами моего будущего проекта. Возвращался в отель несколько раз в день с покупками, в которых было больше смысла, чем потребления. Купил ещё один багажный чемодан, дополнительное место в багаже, и продолжал монотонно забивать его дефицитом. А вечерами — сидел на крыше отеля, курил сигару, пил копченый Лапсанг и грустил о скором отъезде, об отрыве, об этой пропасти, которая сегодня пролегла между нашими странами и товарным ассортиментом.

Как же я мечтаю о Люлюлемон в Москве. О сытых, породистых сумках Эрмес в Столешниковом, обожая все эти кожаные аксессуары до жути! Обожаю винтаж и истории, которые за ним стоят. Люблю традиции, дисциплину и качество. И после всех этих поездок вынашиваю в сердце одну интересную идею — проект, о котором расскажу позже, может в конце лета, если доживу. Проект, в который вложу всю красоту, элегантность истории, усердие Иры и вдохновение, которое мы с ней собираем по крупицам по всему миру, чтобы, я надеюсь, выдать всё это в одной единственной вспышке, в конце лета — в одном стильном торговом росчерке пера, который будет как признание вам в любви.

Но на этом пока всё. Завтра я расскажу о своих последних днях в Париже и волшебном отеле, который неожиданно открыл для себя на излёте поездки. И завтрашним рассказиком французская серия подойдёт к концу. Шалом.