Гуляю по рождественскому Парижу

Я часто слышал, что в рождественском декабре Европа становится особенно красивой, и что любая девушка отдала бы многое, чтобы попасть на эти легендарные праздничные ярмарки Европы, где сказочный шопинг сопровождается звоном латунных бубенчиков, хлопками шампанских пробок и мерцанием оленьих рогов, овитых цветными гирляндами. Все европейские города хороши в этот период, но один из них особенно — рождественский Париж, куда я летел не один, а с целой ватагой мурашек, всю дорогу мешавших мне размышлять.

Я глядел на свою пустую руку, в которой могла бы быть рука женщины, которую я не отпускал бы все праздники. Но, к сожалению, в ней было пусто. Задумавшись, я положил в неё несколько розовых купюр номиналом по пятьсот евро и немного успокоился. 44 страны за год. 62 перелёта. 7 поездов и 5 паромов. Я мог бы сказать, что устал, но нет — мне было совершенно комфортно. Единственное, о чём я переживал, — что, поднапрягшись, объехал бы все шестьдесят.

Мои приключения начались сразу, как только я сел в самолёт и поставил стакан обжигающего чая на откидной столик, наблюдая, как набираются пассажиры. Глядя каждому в глаза, я пытался понять, сядет ли кто-то рядом со мной на аварийный ряд, в глубине души надеясь, что полечу один. В итоге никто не решился переплатить двадцать евро, и я стал обладателем целого свободного ряда. Зато впереди меня уселся тучный индус, плюхнувшись в кресло с такой силой, что мой стакан горячего чая, подпрыгнув, упал мне прямо между ног, обварив мошонку.

Я взвыл от боли. Сосед понимающе съёжился, а женщины всю дорогу смотрели на меня с искренним сочувствием. Когда самолёт приземлился, меня пропустили вперёд. Индус извинялся за весь полёт раз пятьсот и даже пытался помочь с багажом, но я вежливо отказался и, прикрывая сырую промежность рюкзаком, вышел в город.

Всё горело. Повсюду гуляли толпы, играла музыка. Заселившись в отель, я по привычке начал собираться на съёмки, обвешиваясь камерами. Когда я всё это нацепил и выглянул в окно, внизу увидел парочку, идущую, держась за руки. Я снова посмотрел на себя в зеркало и принял своё самое необычное решение — взять творческий отпуск. С этой минуты. Сначала на месяц, а там — как бог даст. Я снял всё, чем должен был снимать. Взял телефон и кошелёк и, удивившись собственному энтузиазму, выбежал на улицу.

Это были самые счастливые пять дней, в течение которых я ни разу не притронулся к технике. Я писал, гулял, ходил по магазинам — правда, так ничего себе и не купив. Я не думал, что сказать, не искал свет и ракурс, не переживал за дубли, порой задумчиво поглядывая на пустую руку, понимая, что иногда нужно просто пожить для себя, и скажите мне, где это лучше сделать, как не в рождественском Париже?

Я обошел все брассерии в районе, выпивая по 12 устриц за подход, побывал на двух кладбищах, сходил на выставку, посвящённой столетию ар-деко, зашёл в вагон Восточного экспресса, поужинал в ресторане «Максим», вновь купил себе Эппл Воч, отодвинув Гармин на второй план, приобрёл несколько каталогов в коллекцию, на барахолке отыскал пару фарфоровых статуэток 30-х годов, брошку Шанель и серебряный столовый набор столетней давности, а напоследок влюбился в одежду Фусалп, купив комплект, превративший меня в зажиточного лыжника из Гренобля. И каждый раз, возвращаясь домой, я даже не вспоминал о камере. Мне было очень хорошо. И немного одиноко.

Высвободив массу времени, на пятый день в Париже я расписал ближайшие полгода, оставив январь полностью для себя и убрав из него все съёмки. Затем собрал вещи и поехал встречать Новый год домой, в Москву.